Фольклор

● ТРИОЛЕТ ●

байка

ТРИОЛЕТ

Ваше благородие госпожа разлука,
Мне с тобою холодно, вот какая штука.
Письмецо в конверте
Погоди — не рви…
Не везет мне в смерти,
Повезет в любви.

(Б. О.)

     Я наблюдаю за крошечной фигуркой всадника, движущейся по паутинке дорог. Это не романтический «одинокий всадник» — разочарованность во взоре, пышные складки летящего по ветру плаща, кровавый закат и большой-большой диск солнца у горизонта... Отнюдь. До заката еще далеко, у всадника есть приличествующий кавалерийский эскорт, но мне эти аргулеты совершенно не интересны — я не буду заглядывать в их лица, или сочинять им имена. Они просто есть, и хватит о них.
    А всаднику не одиноко, а скучно, и чтобы чем-то себя занять, он сочиняет сонет, но сонет не складывается, а он все мусолит и мусолит строчки «Переживет героя доблесть» и «Такого парня, сука, погубила», а они никак не хотят выстроиться в терцию. Да и не могут.
    Я наблюдаю за этим всадником, но мне совершенно не интересны перипетии его вояжа — я и так знаю, что в пути с ним ничего не случится. Он здесь не для того.
    Я наблюдаю, но мне не любопытна цель его пути, я и так знаю, что он едет в город Гастион.
    А стремится он в Гастион потому, что так сложились обстоятельства.
    А обстоятельства сложились так потому, что я их так сложил.


● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ●

    Я вышел из шатра Его Сиятельства и зашагал через лагерь. Под сапогами чавкало и чмокало. Если войско долго стоит на одном месте без дела, то лагерь превращается в грязь, а вояки — в дерьмо. А мы стоим на этой плешивой равнине не просто долго, а очень долго. Ибо Его Сиятельство изволит воевать с Ясновельможным, и здесь он осуществляет долговременную стратегическую операцию в форме полной блокады долговременного укрепления типа замок.
    Осада, мать её ети...
    Я люблю рейды по тылам, ночные налеты и атаки в правый фланг. Скорость, маневр и удар. Опрокинуть, гнать, рубить, топтать.
    А осады я не люблю.
    Зачем я здесь?
    Батальону нужны сольвы и я подписался под этим контрактом. И что? Мы стоим под стенами — нам врага не достать, а враг из-за стен не вылазит. Мы ни хрена не делаем, но и получаем только жалование. А здесь даже грабить некого — все до нас ограблено, вырезано, изнасиловано.
    Осада, ёж твою плать…
    Я люблю возникнуть из ниоткуда, застать врасплох, засыпать стрелами и снова исчезнуть в степи. Выследить противника на марше и разметать колонну в тряпки. Непредсказуемость и натиск.
    А осады я не люблю. Совсем.
    Нас здесь хорошо снабжают, и это очень плохо. Провианта, вина и шлюх в достатке, а дела нет. Воины, ратники, сольвдаты пьют, дисциплина ни к черту. Драки, поножовщина, убийства. Профосы из сил выбиваются, самых отъявленных вешают. Бестолку. Боеготовность падает. Если какой-нибудь удалец придет Ясновельможному на помощь и внезапно вдарит по лагерю — нам трындец. Я сплю, не снимая сапог, лично проверяю караулы и назначаю дозоры.
    Осада, через семь костей в дупу…
    Я люблю книги, умных женщин и старое вино.
    А осады…
    В пичку все эти осады!

● ● ●

    В моем штабном шатре бренчала лютня Яна Штрудельмайхера: «Есть ли что банальней смерти на войне и сентиментальней встречи при лу…». Значит все как обычно — играют и пьют.
    Я вошел в шатер. Все в сборе. Играют (в смысле на деньги) и пьют (в смысле бухают).
    Господа рыцари сделали вид, что хотят приветствовать меня вставанием. Как бы. В это раз не прокатило — остановился у входа, вздернул подбородок. Все встали. Я уперся в них взглядом, и они встали, как положено. Так-то лучше.
— Господа! У меня прекрасные новости. Наконец-то, эти треклятые ми́неры закончили копать свою гребаную галерею. Его Сиятельство только что отдал боевой приказ.
    Выдержал паузу:
— Господа. Завтра. Идем. На штурм.
    Бурное ликование. Ян ударил по струнам и пропел:
— Как я рад, как я рад, мы попали прямо в ад!
    Радуются, как дети прянику. Им тоже остохренело стоять под стенами, а еще в замке много разного добра, которое резко станет бесхозным…
    Я немного помолчал и объявил:
— Атакуем с первым светом. Приказываю — общий отбой! Всем спать. Загнать в сольвдат в палатки и спать. Построение — в половине часа Тигра.
    Гро-Варгар и фон Бефф озабочено переглянулись.
— Кэп! — Ян Штрудельмайхер щелкнул по деке. — Тут большая игра. Нельзя бросить.
    Я посмотрел на стол, там лежало изрядно золота и еще больше долговых расписок и векселей. Очень жирный куш.
— Чей банк? Кому так прёт?
— Звездичу, — развел руками Ян.

Я физически почувствовал звенящее напряжение астрала.
Копчиком почувствовал.

    Что же это за мутотень тут твориться?
    Кнежеч Кслав Звездич молод, красив и смел, умелый вояка, толковый командир. Сольвдаты его уважают.
    Родом с южных земель, третий сын, из хорошего рода. Как и все мы. Все мы тут младшие сыновья. Поместья не делят, они отходят старшим сыновьям. Младшие сыновья получают титул, меч, коня и дальнюю дорогу. Ищи свое счастье, где хочешь, как хочешь. А Батальон — вполне достойное, и достаточно прибыльное занятие. Сольвдат получает за трицарь много больше, чем пахарь за год, а рыцари — больше, чем на службе у какого-нибудь лорда. Тут и доля с контракта, доля с добычи, выкуп за пленных, и грабежи. Есть только один м-а-а-а-а-аленький недостаток — в Батальоне смертность большая. Мы всегда на острие.
    Но.
Кслав Звездич не играет. Никогда не играл. Вообще не играл. Совсем. Даже на щелбаны.
Кслав Звездич не пьет. В смысле не бухает. Я ни разу не видел его пьяным.
Кслав Звездич не ходит к шлюхам. По крайней мере, не замечен.
Кслав Звездич помолвлен с девушкой из хорошего дома с достойным титулом и приличным приданым.
Кнежеч хочет жену, детей и землю.

— М-да, воистину, новичкам везет! — Я повернулся к Звездичу. — Кслав! Что на тебя нашло?
— Надоело. — Он ответил совершенно равнодушно, и даже с нотками благородной скуки. — Время все проиграть и умереть. И такое удачное стечение обстоятельств! Сейчас все проиграть, а утром с честью умереть.
    О как!

Из астрала дунуло струей, и меня понесло.

— Если я правильно тебя понял, ты хочешь немедленно избавиться от денег и от жизни?
— Лучше и не скажешь, — он радостно улыбнулся.
— Так что же ты сразу не обратился ко мне?
— А ты можешь оказать мне такую услугу?
— Ну, разумеется, дружище! Нет ничего проще.
— Так ты мне посодействуешь?
— Да прямо сейчас.

    Я сел к столу, взялся за перо и начертал несколько слов на обрывке бумаги.
— Желаю сделать ставку.
— Прошу! — Звездич сел на табурет напротив меня.
— Ва-банк.
— Что изволите поставить?
— Право вести на штурм первую сотню, первым пойти в пролом, первым ударить в панцирников и этих гребаных пиро-магов с их гребанными огнешарами, — я положил на стол обрывок бумаги.
— Играем! — немедленно согласился Кслав.
    Я бросил кости. Выпало три.
    Он бросил кости. Выпало два.
— Банк мой.
— Я имею право на отыгрыш, — провозгласил Звездич.
— Разумеется, — подтвердил я, — что изволите поставить?
    Он сунул руку за отворот кафтана и выставил на стол маленькую, аккуратную коробочку из пурпурного сафьяна.
— Годится! — я положил рядом с его коробочкой свой обрывок бумаги. — Играем?
— Играем!
    Он бросил кости. Выпало три.
    Я бросил кости. Выпало два.
    Еле сдержал неуместный сейчас смешок. Но право слово, у Того, Кто Не Имеет Имени, весьма своеобразное чувство юмора.

    За моей спиной кто-то шумно выдохнул.
    Звездич аккуратно убрал в кошель мою бумажку. Встал из-за стола:
— Господа! Я в сотню. До встречи на построении! — и быстро покинул шатер.

    Я сгреб в кучу золото, расписки и векселя:
— Ян! Найди мне какой-нибудь мешок. Да помню, помню, — опередил я протест фон Беффа, — у вас есть право на отыгрыш. Останетесь живы, я вывалю все это на стол, и играйте хоть до посинения. А погибнете — я просто отслюнявлю из мешка и распоряжусь согласно вашим завещаниям. А сейчас всем отбой!

— Кэп, — Ян Штрудельмайхер был серьезен. — Он же действительно хочет умереть, и в завтрашнем бою будет искать смерти.
— Он хочет не смерти, а смерти геройской. Завтра он будет бесстрашен, и поэтому непобедим. А Смерть не девка. Ей плевать, кто что себе хочет.
— И все-таки…
— А чем завтрашний день плох для смерти? День рождения мы не выбираем, а выбрать себе день смерти наше право. Завтра поляжет четверть батальона -- это если нам повезет. Или половина, если не повезет.
— Кстати, — я жестко усмехнулся, — эта компания практически закончена, и если Кслав погибнет, наши доли увеличатся на его долю…

● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ●

    Конечно, Его Сиятельство никакой не стратег. Да ему и не надо. У него есть толковый штаб и достаточно средств. Он просто нанял подавляющий численный перевес, тыловое обеспечение, требушеты, ватагу дварфов-ми́неров, группу магов поддержки и мой Батальон. Да что там, он даже прачек нанял!
    Ну и как мы могли такими силами не взять замок?
Противник отвлекся на ложную атаку с тараном на ворота, подкоп своевременно обрушил часть стены, сотня Кслава Звездича ворвалась в замок, а за ней вошел и весь Батальон. Фон Бефф со своей сотней пробился через двор и отворил ворота для основных сил. Сотни Гро-Варгара и Яна Штрудельмайхера с ходу атаковали донжон, не дали сломать или поджечь лестницу, ведущую к входу в башню. Дверь взломали, первый этаж был взят с налету.
    При таком раскладе сдаваться надо.
    Часть гарнизона сложила оружие, часть попыталась вырваться из замка. Ясновельможный, со своими ближними, свирепо бился за каждый этаж, за каждую комнату, за каждую сажень. Так и не сдался. Он убил своих малолетних детей, и вместе с женой бросился вниз с верхней площадки донжона.
    Его Сиятельство сие очень огорчило.

    Почти половина сотни Кслава Звездича полегла. Сам он порубил кучу народу, изломал об врагов два меча, несколько секир и сменил четыре щита. Он получил две пустяковые раны, но не вышел из боя. А где-то за час до победы он, все таки, умер от полученных ран. Умер стоя.
    Такие дела.

● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ●

    Я вскрыл сундук Звездича.
    Сверху лежала короткая записка: «Все поделить на всех». Подпись, оттиск личной печати. Значит, так и сделаем, все поделим.
    Наскоро перебрал его вещи, обычный набор барахла одинокого вояки, и обнаружил тонкую пачку писем, перетянутую обычной бечевкой.
    Еще в юности моя матушка мне объяснила, что читать чужие письма подло, бесчестно и совершенно недостойно для благородного человека и рыцаря. Полностью с этим согласен.
    Письма я прочел.
    Это писала его невеста, девица Марлиин, урожденная фра Берлайн, из города Гастиона. Мне письма понравились. Они не были обычным набором куртуазностей и расхожих фраз. В меру нежные и какие-то по-домашнему теплые, местами игривые, но без вульгарности. Хорошие письма. Все, кроме последнего.
    В последнем письме почерк был тот же, но тон решительно изменился — холодный и злой. Она разрывала помолвку. И в самом конце:
    «…Вы так и не сумели обеспечить наше возможное будущее. Вы не смогли сыскать себе ни земель, ни средств, ни славы. Я не знаю, что этому виной, Ваша леность или недостаток храбрости, но…»
    Так-то зачем?
    Сука!

    Я открыл маленькую коробочку пурпурного сафьяна и долго рассматривал тонкое кольцо и сияющие грани роскошного камня.

● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ●

    Звездич — герой?
    Если презрел смерть и пал с честью, получается, что он герой.
    Только вот из-за бабских слов разнюнился, как сопливый фендрик, последние мозги в яйца стекли, и пошел дурить — бабло проиграть, в бою умереть. Как-то это не по-геройски, даже не по-рыцарски, и вообще не по-мужски. Честнее было просто на меч броситься, а он в бой поперся — храбрость свою доказывать. Кому доказывать? Той суке, что его кинула? Детский сад какой-то.
    И своего добился — помер. А мог бы выйти из боя, оттащили бы его к лекарям, был бы жив. Свою боевую задачу он выполнил, и смерть его — глупость бессмысленная… А девицу и другую найти можно. Не последняя девка на этой земле. А если уж совсем свет клином сошелся именно на этой кисе, то ее и выкрасть недолго, насильно замуж взять, а там видно будет. Слюбится.
    Значит, дурак, а не герой?
    Или не так все было, совсем не так.
    Звездич крови нюхнул, вошел в боевой раж и стало ему все пофиг, и баба, и боль, и раны — бей, режь, круши… Увлекся любимым делом, переоценил свои силы, вовремя не остановился, воля оказалась сильнее тела, а тело не выдержало — сдохло.
    Значит, герой?
    А может он грибочков перебрал.
    Нервишки провисли, ручонки дрожат, вот и решил употребить, а то вдруг храбрый героизм не получится. А с непривычки с дозой перестарался, вот и бился на передозе, как заведенный, а на откате загнулся — сердечко не выдержало. И по времени, один в один, укладывается.
     Значит, не герой?

    Смерть для Звездича выбрал я, но я не знаю, герой Звездич или нет.


● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ●

    Я сижу в кресле, вытянув ноги к камину. Вполуха слушаю то, что мне рассказывает белолицый эльф, расположившийся соседнем кресле:

— …отец фра Берлайн, умер в… мать урожденная… единственная дочь… родилась… родственники…

    Я все это знаю. Заучил. Среди ночи разбуди — доложу одним духом.
    За одиннадцать дней в Гастионе я слышал это три раза от разных языков и заплатил за каждое слово. Теперь выслушиваю в четвертый раз. Это называется перепроверка развединформации путем сравнения данных из независимых источников. Собственно говоря, меня интересует подтверждение только одного факта.

— …в порочащих ее честь связях не замечена… приданое приблизительно составляет… дом стоит около… им помогает брат матери, проживающий в городе… поместий нет…

Я смотрю на эльфа, иногда киваю головой, иногда хмурю брови.
Зачем я здесь?
Я хочу посмотреть ей в глаза.
И?
Четвертовать и сжечь на медленном огне?
Или что?
Ну, можно просто сломать ей руки — пусть живет калекой и помнит.

— …всем распоряжается она сама, …матерью крутит, как хочет… в доме практически никого не принимают… визиты делают редко… в свет выходят часто, по праздникам и прочим… к ней сватались… помолвлена с кнежечем Кславом…

А может быть ее похитить, отодрать и продать в бордель в Мурмеллашуме?
Неплохой вариант. Вполне себе симпатичный.

— …а приблизительно со второго квинта к ним в дом достаточно часто стал делать визиты барон Верай. Далеко не первой молодости, бездетный вдовец, разбогател на торговле кожами… состояние составляет около… поместье… тайно дает деньги в рост… владеет домами… страдает подагрой…

    Дождался. Вот оно, в четвертый раз. Могли четыре соглядатая сговориться и дурить мне голову? Нет. Невероятно.
    А этого толстожопого торгаша, которого язык не поворачивается именовать бароном, я уже посетил. Куда катится этот мир? Торговать кожей, доходные дома, деньги в рост… Позор предков и титула. Я рассматривал его сальную лысину, свинячьи глазки и девять перстней на пухлых ручонках. Вежливо беседовал. Слушал. Улыбался. Не убил.
    Смерть -- это прощение.
    А я не желаю прощать.

● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ●

    А когда началась вся эта история?
    Точно не в тот день, когда Ян Штрудельмайхер представил Кслава капитану, и не тогда, когда Звездич просил руки Марлиин.
    Может быть тогда, когда юный фра Берлайн вышел на бугурт не ради славы, а ради Ангрид, будущей матери Марлиин?
    Или когда Зур-Мрджа прикрыл своим щитом Ишвана Звездича, и Иштван вернулся домой и стал прадедом Кславу?
    А может, когда Отт-Мрджа умыкнул себе невесту, а четверть века спустя его сын Зур-Мрджа…
    Или еще раньше, когда Эйрих Кривоносый разбил войско Дасульдрель и, объявив земли восточнее Мон-Караса своими по праву победителя, роздал наделы ближним, и Звезд Волчья Лапа получил свой жирный ломоть?
    Я не знаю, когда эта история началась, и я не знаю, чем она закончится.
    Я расставил фигуры и сложил обстоятельства, но я не могу отменить свободу воли.


● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ●

    В сопровождении слуги иду по коридору дома Берлайн. Дом неплох, и не выглядит бедным или запущенным. Слуги сыты-одеты-обуты. Все верно, не бедствуют, папа денег оставил, дядя помогает. Мезальянс ради спасения от нищеты окончательно отпадает. И мама ей не указ. Значит что? Значит сама. Деньги-деньги-дребеденьги. Сознательно собралась замуж ради денег, по расчету. А потом, ра-з-з-з, и молодая вдова с состоянием. Очаровательно.
    Слуга открывает мне дверь в залу. Вхожу. В центре, у стола изящно стоит барышня Марлиин, слева, в кресле, сидит ее мать. Звякаю шпорами, оглашаю свое имя и титул, отмахиваю беретом. Ответный реверанс. А она действительно красива. Иду к не…

очень привлекательная
не удивительно, что Кслав потерял голову
может действительно выкрасть, отодрать и продать
барона убить, ее отодрать
чертовски привлекательная
соблазнить, обесчестить и ославить
и отодрать
так, о чем я
ах да
отодрать

…й через залу. Улыбаюсь.
— Сударыня, как я вам писал, я здесь по поручению моего друга и товарища по оружию, кнежича Кслава Звездича. По ряду веских причин, он лично не может засвидетельствовать вам свое почтение, а в нынешних обстоятельствах считает совершенно недопустимым и даже предосудительным писать вам.
— Это очень благородно с его стороны.
— Несомненно. Прежде всего, он поручил мне вернуть вам это, — я протянул ей тонкий пакет, завернутый в вощеную кожу, туго перетянутый шнурами и опечатанный.
— Передайте ему мою признательность, — она приняла сверток, слегка склонила голову, внимательно посмотрела на личную печать Звездича, скрепляющую шнуры.
— Кнежич рассчитывает на вашу ответную любезность.
— Разумеется, — она передвинула по столу ко мне шкатулку для бумаг из красного клена. — Надеюсь, вас не затруднит передать ему это.
— Сочту за честь.
Я улыбался. Она улыбалась. Держу паузу. Очень красивые глаза, с искорками.
— Должен сообщить вам, сударыня, что, как не удивительно это прозвучит, именно вам Кслав обязан своим счастьем.
    Компания этого года сложилась для кнежича более чем удачно. Его блестящие дарования были, наконец, оценены по достоинству — Звездич получил в вечное владение обширные земли и замки на юго-востоке ойкумены. А поскольку его статус весьма вырос, а ныне Кслав не связан с вами никакими клятвами и сердце его совершенно свободно, то кнежич заключил брачный союз с юной красавицей, наследницей маркграфа из древнего рода. Вскоре, он будет провозглашен маркграфом и имя его отныне будет не Звездич, а… впрочем, это совершенно не важно.
    Побуждаемый чувством самой глубокой признательности, он повелел мне вручить вам вот это, — я приоткрыл маленькую аккуратную коробочку из пурпурного сафьяна и вложил её в ладонь оцепеневшей Марлиин фра Берлайн.
— Честь имею кланяться! — исполнил полупоклон, подхватил шкатулку, повернулся на каблуках и браво зашагал к выходу.
    Живи, сука.

● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ● ●

А с сонетом как-то не задалось, не срослось.
Получилось «АБаАабАБ», игрушка в стихотворстве — триолет.

Банальна смерть, когда идет война,
Бывает нечто, пострашнее смерти.
Я верил, что любим, что навсегда.
Банальна смерть, когда идет война.
Три строчки написала мне она,
Как три гадюки выслала в конверте.
Банальна смерть, когда идет война,
Бывает нечто, пострашнее смерти.

Франсуа Висельник похвалил бы…



ОБСУЖДЕНИЕ


Нет комментариев.